Ленин наивно полагал, «что несколько десятков рабочих, входя в состав ЦК, могут лучше, чем кто бы то ни было другой, заняться проверкой, улучшением и пересозданием нашего аппарата». Но почему рабочий, пересаженный из заводского цеха в чиновничье кресло, непременно станет защищать интересы именно рабочего класса, а не покорно исполнять указания вышестоящего начальства либо удовлетворять собственные амбиции? Таких гарантий нет. Реальнее, скорее, последнее. Ещё Михаил Бакунин предупреждал: «Ничто так не опасно для личной морали человека, как привычка командовать. Лучший человек, самый умный, бескорыстный, щедрый, чистый, неизбежно и всегда будет испорчен в этом деле». И пример немецких социал-демократов Шейдеманна и Носке - выходцев из рабочего класса - одно из наглядных тому подтверждений.
По той же причине не имела никакого значения замена на посту генерального секретаря ЦК одного вельможи (слишком грубого) на какого-нибудь другого вельможу (более вежливого и менее капризного), поскольку, по ленинскому же определению, в руках занимающего эту должность сосредоточилась «необъятная власть». И совсем не случайно съезд к предложению Ильича отнёсся весьма прохладно. Сталин вполне подходил в качестве вождя сложившейся к тому времени правящей партийной элите, поскольку остальные члены элиты уже по сути ни в чем не отличались от Сталина, привыкнув к собственной никем и ничем не ограниченной власти над обществом.
Ленин не допускал иных способов борьбы с бюрократией, кроме как путем «улучшения и пересоздания» партийного и государственного аппарата аппаратными же методами, и такая «борьба» с бюрократами силами самих бюрократов была изначально обречена на поражение.
Другой «борец с бюрократией» - Лев Троцкий с трибуны съезда под аплодисменты его делегатов разливался соловьём на тему верности и преданности партии: «Товарищи, никто из нас не хочет и не может быть правым против своей партии. Партия в последнем счете всегда права, потому что партия есть единственный исторический инструмент, данный пролетариату для разрешения его основных задач. Я уже сказал, что пред лицом партии нет ничего легче, как сказать: вся эта критика, все заявления, предупреждения и протесты, — все это было сплошной ошибкой. Я, товарищи, однако, этого сказать не могу, потому что этого не думаю. Я знаю, что быть правым против партии нельзя. Правым можно быть только с партией и через партию, ибо других путей для реализации правоты история не создала. У англичан есть историческая пословица: права или не права, но это моя страна. С гораздо большим историческим правом мы можем сказать: права или не права в отдельных частных конкретных вопросах, в отдельные моменты, но это моя партия... И если партия выносит решение, которое тот или другой из нас считает решением несправедливым, то он говорит: справедливо или несправедливо, но это моя партия, и я несу последствия ее решения до конца».
Подобный панегрик партийной лояльности со стороны Троцкого, конечно, не был продиктован конъюнктурой или страхом, как последующие публичные покаяния Каменева, Зиновьева, Бухарина, Рыкова и других тогдашних союзников Сталина. Конъюнктурщиком и трусом Троцкий не был никогда. Позиция «большевика №2» и тогда и позже полностью соответствовала его взглядам на взаимоотношения партии и класса. «Масса, - заявил Троцкий в том же выступлении, - мыслит медленнее, чем мыслит партия, поэтому партия и является авангардом класса». Куда завела в конечном итоге массы «мысль партии», известно. Впрочем, и самому Льву Давидовичу через несколько лет пришлось собственной головой убедиться в «эффективности» партийной мысли, материализовавшейся в ледорубе. Да и на самом съезде быстротой партийной мысли Троцкий был объявлен «мелкобуржуазным уклонистом».
В общем, подводя итог, можно констатировать, что вслед за похоронами Ленина, на тринадцатом съезде прошли похороны и самой ленинской партии. Дальше пошёл процесс трупного разложения.