Национализация или социализация?
С точки зрения большевистской теории это выглядело вполне логично. Если буржуазия владеет средствами производства и извлекает прибавочную стоимость, значит, ликвидация буржуазии должна означать передачу этих средств государству, которое выступает от имени рабочего класса. В этом смысле национализация рассматривалась как главный механизм социалистического преобразования экономики. Но именно здесь и возникло принципиальное расхождение между большевизмом и левонародническими течениями революции — прежде всего максимализмом. Спор шёл не о том, нужно ли уничтожать капиталистическую собственность; в этом вопросе между революционными социалистами существовало почти полное согласие. Спор шёл о другом: что именно должно прийти на её место.
Большевизм отвечал на этот вопрос однозначно: государственная собственность и централизованное управление хозяйством. Средства производства переходят государству, управление сосредотачивается в центральных органах, а вся экономика начинает регулироваться сверху через единую систему планирования и распределения. Максималисты же утверждали, что такая система не уничтожает саму природу наёмного труда. Она лишь меняет форму хозяина: рабочий перестаёт продавать свою рабочую силу капиталисту, но начинает продавать её государству. Частный предприниматель исчезает, но на его месте появляется государственный аппарат. В результате изменяется юридическая форма собственности, но психологическая и социальная структура труда остаётся прежней.
Именно поэтому левонародническая критика большевизма начиналась с простого, но важного тезиса: национализация ещё не есть социализм. Национализация может существовать и в буржуазных условиях. Государство вполне способно владеть предприятиями и управлять ими, не уничтожая эксплуатацию. Более того, при определённых условиях национализация может даже усиливать давление на трудящихся, потому что государственный аппарат обладает куда большими средствами принуждения, чем отдельный капиталист. В буржуазном обществе национализация означает лишь усиление государственного капитализма. При социалистической же революции она может привести к появлению новой формы власти — власти централизованного государства над трудом. Именно это, по мнению максималистов, и происходило в первые годы советской власти.
Создание ВСНХ (Высшего совета народного хозяйства) и системы совнархозов означало фактическое подчинение всей экономики централизованному аппарату. Этот аппарат формировался не из представителей фабрично-заводских комитетов, непосредственно связанных с производством, а из представителей государственных учреждений и комиссариатов. Фабрично-заводские комитеты, которые в 1917 году были живыми органами рабочей инициативы, постепенно превращались в исполнительные органы административной системы. Их функции сужались, а реальные решения переносились на уровень центра. Таким образом происходил важный сдвиг: экономическая власть, которая в первые месяцы революции возникала снизу — из заводских коллективов и рабочих комитетов, — постепенно концентрировалась в руках государственного аппарата.
Именно этот процесс и стал предметом резкой критики со стороны левонароднических течений. Большевистская теория утверждала, что централизованное управление необходимо для строительства социализма. Ленин прямо говорил, что формы социалистической организации производства заранее неизвестны и будут вырабатываться опытом миллионов. Но на практике этот «коллективный опыт» миллионов свёлся к тому, что сами миллионы были отстранены от участия в формировании этих форм. Централизация превратилась в главный принцип экономической политики. Вся система хозяйства строилась сверху вниз: центр определял производственные планы, распределял ресурсы, назначал управляющих и регулировал производственный процесс. Рабочие коллективы становились исполнителями решений, принятых вне их.
С точки зрения максималистов это означало сохранение старой психологии наёмного труда. Капиталистическая система веками формировала особый тип отношений между трудом и собственностью: рабочий продавал свою рабочую силу, капиталист распоряжался производством; рабочий зависел от хозяина, капиталист зависел от прибыли. Социалистическая революция должна была уничтожить не только экономические классы, но и эту психологию. Новый строй должен был строиться не на продаже рабочей силы и не на подчинении работника хозяину — будь то частному или государственному. Он должен был строиться на коллективном пользовании средствами производства и на непосредственном участии производителей в управлении хозяйством. Но централизованная национализация этому противоречила. Она не уничтожала противоположность между управляющими и управляемыми, она лишь переносила её внутрь государственного аппарата. Рабочий снова оказывался перед лицом внешней силы — теперь уже государственной власти, которая управляла производством, распределяла ресурсы и определяла условия труда.
Отсюда неизбежно возникал новый конфликт. Если государство выступает как единый хозяин экономики, то рабочий класс начинает относиться к нему так же, как раньше относился к буржуазии, — как к силе, от которой нужно добиваться уступок. В условиях разрухи, нехватки продовольствия и падения производства это противоречие только усиливалось. Рабочие стремились поднять уровень заработной платы и улучшить условия жизни. Государственный аппарат стремился повысить производительность труда и дисциплину. В результате обе стороны начинали использовать знакомые методы борьбы: с одной стороны, возникали забастовки, демонстрации, саботаж, с другой — репрессии, административное давление и принудительная дисциплина. Так постепенно воспроизводилась старая логика конфликта между трудом и властью.
Максималисты утверждали, что корень этой проблемы лежит не в отдельных ошибках политики, а в самой форме экономической организации. Централизованная национализация неизбежно ведёт к бюрократизации. Когда вся экономика управляется из одного центра, возникает огромный аппарат управления, состоящий из множества учреждений, комиссий и управлений, связанных сложной системой подчинения. Каждое решение проходит через длинную цепь инстанций. Каждая инстанция имеет свои интересы и свою логику существования. В результате между производством и управлением возникает плотная прослойка чиновничества. Эта прослойка не участвует непосредственно в создании материальных ценностей, но управляет всем процессом. Она становится посредником между верхами и низами, между решениями центра и реальной жизнью предприятий.
Со временем этот аппарат начинает жить собственной жизнью. Он не заинтересован в инициативе снизу, потому что она нарушает административный порядок. Он не заинтересован в самостоятельности предприятий, потому что она уменьшает его роль. Поэтому естественной тенденцией такого аппарата становится дальнейшая централизация. Чем больше власти сосредоточено в центре, тем больше функций требует аппарат управления. Чем больше функций у аппарата, тем сильнее его влияние на экономическую жизнь. Так возникает замкнутый круг бюрократического роста. Именно этот процесс левонароднические критики рассматривали как главную опасность государственного социализма. По их мнению, социализм не может строиться через систему, которая воспроизводит основные черты старого государства: централизацию власти, отделение управления от производства и подчинение масс административному аппарату.
Социализм должен строиться на прямо противоположных принципах: не сверху вниз, а снизу вверх; не через государственную собственность, а через общественное пользование; не через централизованную администрацию, а через федерацию производственных коллективов. Именно эту систему максималисты называли социализацией хозяйства. Социализация означала передачу средств производства не государству, а трудовым коллективам и их объединениям. Предприятия становились достоянием всего общества, но управление ими осуществлялось самими производителями через систему советов, союзов и кооперативных объединений. Такая система должна была строиться постепенно, через инициативу снизу, через обсуждение решений в фабрично-заводских комитетах, профессиональных союзах и местных советах.
Она предполагала федеративную структуру экономики: местные коллективы объединяются в региональные союзы, региональные союзы — в общегосударственные объединения. Но эти объединения выполняют координирующую функцию, а не функцию административного командования. Таким образом сохраняется связь между производством и управлением. Рабочий коллектив непосредственно заинтересован в развитии предприятия, потому что от его работы зависит благосостояние всего коллектива. Производительность труда становится результатом коллективной дисциплины, а не административного принуждения. Именно в этом максималисты видели принципиальное отличие социализации от национализации. Национализация переносит собственность государству, социализация уничтожает саму категорию собственника. Национализация укрепляет централизованное государство, социализация предполагает федерацию самоуправляющихся коллективов. Национализация сохраняет психологию наёмного труда, социализация должна была создать психологию свободного труда.
В этом смысле левонародническая критика утверждала, что большевистская модель государственного социализма содержит в себе лишь отдельные черты коммунистического строя. Коммунизм предполагает социализацию производства и федерализм общественной организации. Большевизм же строился на национализации и централизации. Поэтому знак равенства между большевизмом и коммунизмом, который проводили большевистские теоретики, с точки зрения левонароднической традиции не выдерживал критики. Коммунизм — это не просто государственная собственность на фабрики и заводы. Это новая форма общественной жизни, в которой производство, управление и распределение строятся на непосредственном участии самих трудящихся. И вопрос, поставленный революцией, в конечном счёте сводился именно к этому выбору: государственная национализация сверху или социализация хозяйства снизу.
Экономические последствия национализации стали проявляться практически сразу после того, как советская власть приступила к централизованному управлению хозяйством. Передача фабрик, заводов, шахт, транспорта и банков в собственность государства означала не просто юридическое изменение формы собственности. Она неизбежно влекла за собой перестройку всей системы экономических отношений, всей структуры управления производством и распределением. На первый взгляд национализация должна была решить главную проблему капиталистической экономики — устранить частного собственника, присваивающего прибавочную стоимость. Но на практике ликвидация буржуазии как класса собственников не означала автоматического исчезновения самой логики наёмного труда. Рабочий переставал работать на частного предпринимателя, однако не становился непосредственным хозяином производства. Средства производства переходили государству, а государство выступало как единый организатор хозяйственной жизни.
Производственные решения, распределение сырья, планирование выпуска продукции, распределение рабочей силы — всё это сосредотачивалось в руках центральных органов. В теории такая система должна была обеспечить более рациональное распределение ресурсов и устранить хаос капиталистического рынка. Однако на практике она сталкивалась с рядом серьёзных противоречий. Одним из первых последствий национализации стало резкое усложнение хозяйственного механизма. Когда вся экономика сосредоточена в руках государства, каждое предприятие оказывается частью единой административной цепи. Любое решение требует прохождения через многочисленные инстанции. В результате управление начинает зависеть не столько от реальных условий производства, сколько от работы административного аппарата.
Другим важным последствием национализации становится изменение отношения рабочего класса к производству. В капиталистической системе рабочий знает, что предприятие принадлежит капиталисту. В системе централизованной национализации предприятие принадлежит государству. Но для рабочего государство остаётся абстрактной силой, стоящей над ним. Если рабочий коллектив не участвует непосредственно в управлении производством, то предприятие воспринимается как нечто внешнее по отношению к нему. Оно перестаёт быть общим делом коллектива и превращается в учреждение, где человек просто выполняет работу за заработную плату. Отсюда возникает известное противоречие государственного социализма: формально средства производства принадлежат всему обществу, но психологически рабочий не чувствует себя их хозяином. Он по-прежнему остаётся наёмным работником, только теперь его работодателем становится государство.
Ещё одним важным экономическим последствием национализации становится проблема управляемости огромной хозяйственной системы. Когда государство берёт на себя управление всей промышленностью страны, оно должно одновременно учитывать огромное количество факторов — от снабжения сырьём до распределения готовой продукции. Это требует сложной системы планирования. Но планирование, особенно в условиях революционной разрухи, сталкивается с постоянной нехваткой информации. Центр часто не обладает точными данными о реальном положении на местах. В результате решения принимаются на основе неполных сведений, что приводит к ошибкам в распределении ресурсов. Местные предприятия, обладая гораздо лучшим знанием своих условий, оказываются ограничены в возможности самостоятельно решать хозяйственные вопросы. Их инициативы часто блокируются централизованными распоряжениями. В результате гибкость экономики уменьшается.
Так возникает парадокс централизованного хозяйства. Система создаётся для того, чтобы обеспечить рациональное управление всей экономикой, но из-за своей громоздкости она часто становится менее эффективной, чем более децентрализованные формы организации. Особенно остро эта проблема проявляется в сфере стимулирования труда. В капиталистической системе стимулом является прибыль, в системе государственного социализма — административные задания и заработная плата. Но если рабочий не ощущает непосредственной связи между результатами своего труда и благосостоянием коллектива, мотивация труда начинает ослабевать. В такой ситуации государство вынуждено прибегать к дисциплинарным мерам, чтобы поддерживать производственную дисциплину. Однако эти меры ещё больше усиливают ощущение отчуждения труда. Вместо того чтобы стать коллективным творчеством свободных производителей, производство превращается в административно регулируемый процесс.
С точки зрения левонароднической критики именно здесь проявляется главное экономическое противоречие национализации. Она уничтожает частную собственность, но не создаёт новых форм хозяйственной жизни, способных заменить старые отношения труда. В результате государственный социализм оказывается вынужден воспроизводить многие элементы прежней экономической системы: дисциплину сверху, бюрократическое управление, отчуждение работников от управления производством. Поэтому максималисты утверждали, что национализация может быть лишь переходной мерой революции, но не её конечной целью. Настоящее социалистическое хозяйство должно строиться не на передаче собственности государству, а на социализации производства — то есть на таком устройстве экономики, при котором сами производители непосредственно управляют средствами производства и объединяются в федерацию хозяйственных коллективов. Только в такой системе, по их мнению, может возникнуть новая психология труда — психология свободного человека, работающего не по приказу сверху и не из страха перед дисциплиной, а как участник общего дела.
Левонародническая критика национализации не ограничивалась указанием на её недостатки. Максималисты пытались сформулировать и собственное представление о том, каким должно быть социалистическое хозяйство. Их позиция исходила из простого наблюдения: уничтожить капитализм — значит уничтожить не только частную собственность, но и саму систему отношений, которая делает труд зависимым и отчуждённым. Если рабочий остаётся лишь исполнителем чужих распоряжений, если управление производством сосредоточено вне коллектива производителей, то, по существу, меняется лишь внешний вид системы, а её внутренняя структура сохраняется. Поэтому максималисты противопоставляли национализации принцип социализации хозяйства. Разница между этими двумя понятиями носила принципиальный характер. Национализация означает передачу средств производства государству. Социализация же предполагает, что средства производства перестают быть собственностью какой-либо отдельной силы — будь то капиталист, государство или отдельная группа лиц — и становятся достоянием всего общества, находящимся в непосредственном пользовании трудовых коллективов. Иначе говоря, вопрос ставился не о том, кто будет владеть заводами и фабриками, а о том, кто будет ими управлять.
В системе социализации основой хозяйственной жизни становятся производственные коллективы. Завод, фабрика, шахта или железнодорожное депо управляются теми, кто в них работает. Рабочий коллектив избирает органы управления, решает вопросы организации труда, распределения ресурсов и взаимодействия с другими предприятиями. Эти коллективы объединяются между собой в союзы и федерации, которые координируют производство на более широком уровне. Такая система строится снизу вверх. Местные организации соединяются в региональные объединения, региональные — в общенациональные структуры. Но эти структуры не являются административной властью над предприятиями. Их задача — согласование интересов, обмен ресурсами и координация общего хозяйственного процесса. В этом смысле социализация соединяет два принципа: коллективное пользование средствами производства и федеративную организацию хозяйства. Именно федерализм, по мнению максималистов, должен был заменить централизм государственного социализма.
Такое устройство экономики имеет и важное психологическое значение. Когда коллектив сам управляет производством, у работников появляется непосредственная заинтересованность в результатах труда. Производительность перестаёт быть результатом административного давления и становится результатом коллективной ответственности. Рабочий больше не чувствует себя наёмным исполнителем. Он становится участником общего хозяйственного дела. Максималисты считали, что только при таком устройстве возможно формирование новой трудовой психологии. Социалистическое общество невозможно построить только через декреты и административные меры. Оно требует изменения самого отношения людей к труду и к общественной жизни. А такое изменение может возникнуть лишь в процессе самостоятельного участия масс в управлении производством.
Именно поэтому левонародническая традиция придавала огромное значение массовым организациям революции — фабрично-заводским комитетам, профессиональным союзам, советам и кооперативным объединениям. В этих организациях она видела зачатки новой формы хозяйственной жизни. Революция 1917 года действительно породила такие формы. После Февральской революции на многих предприятиях России начали возникать фабрично-заводские комитеты. Эти комитеты создавались самими рабочими и первоначально выполняли функции защиты интересов трудящихся перед администрацией предприятий. Но очень быстро их роль стала расширяться. В условиях разложения старого государственного аппарата и кризиса капиталистической экономики фабрично-заводские комитеты начали брать на себя реальные хозяйственные функции. Они контролировали производство, следили за распределением сырья, организовывали снабжение предприятий и даже вмешивались в вопросы технического управления.
В некоторых случаях рабочие коллективы фактически брали предприятия под свой контроль. Это происходило особенно часто тогда, когда владельцы заводов закрывали производство или пытались остановить предприятия в условиях экономического кризиса. Рабочие комитеты не только предотвращали закрытие заводов, но и организовывали продолжение производства собственными силами. Они вступали в связи с другими предприятиями, решали вопросы снабжения топливом и сырьём, налаживали обмен продукцией. Подобные формы самоуправления возникали в различных промышленных центрах — в Петрограде, Москве, на Урале, в Донбассе, в Баку. Они возникали стихийно, без единого центра и без заранее разработанной программы. Но именно в этой стихийности многие революционные социалисты видели важнейший признак живого творчества масс. Фабрично-заводские комитеты представляли собой не административные учреждения, а органы непосредственной рабочей демократии. Их члены избирались коллективами предприятий и могли быть в любой момент отозваны. Решения принимались после обсуждения на собраниях рабочих. В такой системе управление производством не отделялось от самих производителей.
Для левонароднических течений эти формы были гораздо ближе к идее социализации, чем централизованная национализация. Они показывали, что рабочий класс способен не только бороться с капитализмом, но и организовывать производство. Однако дальнейшее развитие революции пошло по другому пути. С усилением советской власти экономическое управление всё больше концентрировалось в руках центральных органов. Фабрично-заводские комитеты постепенно включались в административную систему и теряли свою самостоятельность. Их функции переходили к государственным органам управления промышленностью. Этот процесс рассматривался сторонниками централизованного социализма как необходимый этап организации хозяйства в условиях разрухи и гражданской войны. Но для левонароднических критиков он означал утрату той живой инициативы масс, которая возникла в первые месяцы революции.
Именно здесь, по их мнению, проходила одна из главных развилок революционного процесса. Один путь вёл к государственному социализму — системе централизованного хозяйства, управляемого государственным аппаратом. Другой путь мог вести к социализации экономики — к федерации производственных коллективов, самостоятельно управляющих средствами производства. История пошла по первому пути. Но сам факт существования фабрично-заводских комитетов и рабочего контроля показывает, что в революции существовали и другие возможности развития. Поэтому спор между национализацией и социализацией не был лишь теоретическим спором внутри социалистических течений. Он отражал более глубокий вопрос: каким образом может строиться новая общественная жизнь — через централизованную власть государства или через самостоятельную организацию трудящихся масс. И этот вопрос, поставленный революцией начала XX века, продолжает оставаться одним из главных вопросов любой социальной революции.
Даниил Лебединский
Телеграм-канал: https://t.me/brauninga